сайт драматурга Флорида Булякова - РАССКАЗЫ
Пятница
24.02.2017
02:03
ПРОЗА
МИНИАТЮРЫ             
 
 
 

ДЕДУШКИН ДНЕВНИК

ПЬЕСЫ


 

 
КАТЕГОРИИ
ПОПУТНОЕ [1]ПРЕМЬЕРЫ, АФИША [14]БУДНИ [2]НОВОСТИ [5]
Форма входа
Календарь
«  Февраль 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Статистика

    Ты тоже здесь?: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
    Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100

    ...

    РАССКАЗЫ

    КАРАИДЕЛЬ
     
    В детстве каждый, наверное, мечтал совершить побег в неведомое. Но не каждый решился. Мне, что называется, достало духу.

    Произошло все спонтанно. Возле магазина стоял старенький грузовик, на дверце которого было написано «Караидельский леспромхоз». Я заворожено смотрел на эту надпись. Караидель. Вот уже долгое время это название не сходило с уст старших. Для нас это было проклятым местом. И меня потянуло туда.
    Я не заметил, как подошел водитель.
    - Чего тебе? - спросил он, засовывая за пазуху купленную бутылку.
    - Дяденька, возьми меня с собой!
    - Куда?
    - В Караидель! У меня там бабушка…
    - Бабушка? А родители знают?
    - Знают! – соврал я.
    Он внимательно посмотрел на меня.
    - Ну, садись, коли так.

    Как только выехали из села, водитель стал прикладываться к бутылке, громко пел и гнал машину по раскалеченной дороге так, что даже его песня отскакивала на ухабах на несколько тактов вверх и назад. Скакало и мое детское сердечко, улетая в пятки. Потом он вдруг загрустил, начал клевать носом. Машина, как хорошая лошадка, почуявшая приближение родного подворья, катила сама по себе, но не всегда по дороге. И теперь уже я запел – из страха, что водитель вовсе заснет за рулем. Но песня ему не понравилась.
    - Ты, давай, лучше расскажи, что потерял в Караидели. Только честно, как на духу!
    И я честно рассказал ему, что потерял.
    Рассказ растрогал водителя. Он долго угрюмо молчал. Потом сказал:
    - Это не в самом поселке. Поплывешь на павлине.
    - На павлине? – рассмеялся я. – У вас водятся павлины?
    - Водятся. У нас много чего водится. Место такое.

    Он посадил меня на катер. Катер назывался "Павлин".
    И вот я плыву вниз по Караидели. Все было ново – катер, река, хвойная громада по обоим берегам реки, видневшиеся вдали хребты Урала. Тайга нависала над рекой так, что воды казались темными. (Вот откуда название – Караидель - Темная река, в отличие от Агидели - Светлой реки, неверно переведенной как Белая.) Я был ошеломлен первозданной дикой красотой. И еще одно чувство переполняло мое существо. Чувство, которое я больше ни разу не испытывал в жизни - ощущение абсолютной свободы, когда ни до тебя никому нет дела, ни у тебя нет ни долга, ни обязанностей.

    Часа через два меня высадили на песчаном берегу. Я пошел вверх по каменистой тропе, она вывела прямо к огромным дощатым воротам. У ворот на скамеечке сидел дядька в поношенной военной форме. На коленях у него покоилась винтовка.
    - Что бродим? – поинтересовался дядька, ничуть не удивившись моему появлению.
    Я рассказал ему, почему бродим.
    - Все в лесу, - сказал он, выслушав меня. – Жди. Появятся только к вечеру.

    Ждать пришлось долго. Хотелось есть, пить, но я боялся отойти от ворот.

    - Что, жрать хочешь?
    - Хочу.
    Дядька зевнул и промолчал.
    Я любовался винтовкой. Она была настоящей, и я думал, что неплохо было бы пальнуть из нее по облакам.
    - Что, хочешь пальнуть?
    - Не-ет, ты че. Прицелиться только...
    Дядька снова зевнул и снова промолчал.

    Винтовка перестала интересовать меня. Я, не отрывая глаз, смотрел на зеленую стену леса. Она постепенно темнела, и по этому изменению цвета я понимал, что приближается момент встречи, и сердце начинало колотиться от волнения.
    - А что они делают в лесу?
    - Ягоды собирают. Что еще там есть, в лесу-то…

    И вот, наконец, показалась серая колонна. Усталые люди с темными одинаковыми лицами шли молча, не спеша.
    Я сразу увидел его, побежал к нему, и он подхватил меня. Радостно прошептал:
    - А где мама?
    - Я один приехал!
    - Один?
    И он сильнее прижал меня к груди. Он был молод, силен, и от него пахло свежим лесом. Потом он опустил меня на землю, сам присел на корточки.

    Ворота уже были распахнуты, но колонна стояла и ждала, когда мы наговоримся. Я не помню, что говорил папа. Он, наверное, говорил, что мне нельзя пойти с ним за ворота, а ему нельзя остаться, и выйти ему нельзя, потому что нужно оформлять свидание, а оформлять нельзя, потому что свидание раз в полгода дается, а он уже договорился, что приедет мама. И еще он говорил, наверное, что нельзя расстраивать мать, ей и так тяжело, нужно скорее вернуться к ней...
    - Во сколько «Павлин»? - обернулся он к стоящим мужикам.
    - Да вон уже показался…

    Я поспешил к причалу. Дойдя до тропы, ведущей вниз, я обернулся – колонна стояла неподвижно, сотни глаз смотрели на меня, и это запечатлелось в моей памяти навсегда.

    В Караидель катер пришел поздно вечером. Было темно. Хотелось есть. Я постучался в какой-то дом с высоким крыльцом.
    - Кто там?
    - Пустите, пожалуйста…
    - Откуда?
    - Из лагеря.
    - Пошел вон, отродье!

    Я не ушел. Уходить в густую темень было страшно. Остался сидеть на этом высоком крыльце. Было очень холодно. Я приткнулся к теплой стене и, свернувшись калачиком, пытался заснуть. Не получалось. С первыми лучами солнца побежал к магазину, где стояли машины. Все они так или иначе шли через наше село. И один из водителей молча показал мне на кузов.

    Ехал я, стоя в кузове, цепко схватившись за борт, и ощущение было такое, будто лечу на каком-то воздушном снаряде.

    Когда я вошел во двор, мама стояла на крыльце. Глаза ее были заплаканы.
    - Ты где был?
    - Да нигде. К папе ездил.
    - К папе? Бог ты мой…
    Она без сил опустилась на крыльцо.

    В тот день до поздней ночи стрекотала ее швейная машина. Мы уже разлеглись на полу, где спали. Заснули братцы. А я не мог уснуть. Я смотрел на сгорбленную спину мамы. Время от времени стрекот машины прерывался, и мама, забывшись, надолго замирала, потом она долго шмыгала носом и стрекот машины возобновлялся с какой-то настойчивой яростью. Мама казалась мне очень старой. Хотя ей было тогда всего-то лет тридцать.
    Потом я накрылся с головой лоскутным одеялом, обнял уже уснувшего двухлетнего братишку и заплакал. Плакал горько от разрывавшей душу обиды. Обиды неясной, непонятной, обиды неизвестно на кого и на что.

    Так завершился мой побег. Побег из детства.
     
     
    СОЛОВУШКА
     
    Нет, не о печальной девушке-бесприданнице рассказ. Такое необычное прозвище в нашем ауле носил один неказистый, жалкого вида мужичок. Маленький, щупленький, он и на самом деле походил на серенькую невзрачную птичку. То есть на соловья. Но похожесть была не только внешняя. Он обладал потрясающим певческим талантом, был умелым исполнителем так называемых "озон кюй" ("долгих песен"). Пока дотянешь до конца такую песню с бесконечными замысловатыми мелизмами и переливами – шею сломаешь! А у него получалось запросто, легко и душевно. Но главным его коньком было другое. Он в совершенстве владел древним искусством имитации. Тем самым, которое описал еще в прошлом веке академик Лебединский, потрясенный встречей с птицей-мужичком в башкирской глубинке. Наш мужичок мог изобразить в звуках, лицах и картинах все что угодно. Будь то пробуждение аула с разгоном сепаратора и плачем разбуженного ребенка или жизнь тайги со всем ее пестрым поющим, рычащим и мычащим населением. В кругу мужиков он изображал разные веселые картинки. Например, как старый козел добивается расположения молодой козы. Круг в итоге превращался в рыдающую лепешку (калька башкирской поговорки). Нас же, аульскую детвору, поражало его умение свистеть, не открывая рта. То есть не просто свистеть, а выдавать всякие птичьи трели. Как только кто заплачет или расшумится, он, как магнитофон, включал эти трели и мы замирали, начинали искать – а где птичка. А «птичка» сидел с невозмутимым видом, будто он вовсе ни при чем. Вот за это умение стар и млад и называл его Сандугач-бабаем (дядюшкой Соловушкой).

    Все свободное время он проводил за рыбалкой. Если не было клева, подзывал рыб тихим пением. Если и на это рыба не клевала, предавался другому известному увлечению всех самородков – запойно пил. Есть такое определение - «пьет по-черному». Так вот, наш соловушка пил «по-белому», благородно. Тихо, без шума, не доставляя особых хлопот своей супруге, которая ростом и весом была раза в три шибче его. Напившись, он не падал, не валялся, не кричал, не буянил, не качал права и так далее. Он тихо сидел в углу кровати. Спал так, сидя. Причем, не сразу было угадать, спит или просто сидит, улыбаясь. Просто отключался часа на три, сидя, как сидел, не меняя позы, съежившись, как соловушка. Как соловушка потому, что во сне он порой включал то свое умение, и было странно слышать в избе, где кроме пьяного мужичка никого не было, разнообразное пение птиц.

    Но однажды с ним произошла метаморфоза. Он забросил рыбалку, перестал изображать козлов и, самое странное, бросил пить. А дело вот в чем. Между нашим аулом и деревней Сорокино был лес, который так и назывался Сорокинским. Так себе лес, небольшая дубрава. Но в ней, в этой дубраве, наш имитатор обнаружил какую-то очень редкую птицу необычного оперения и неизвестных нежных трелей. Вот с того момента и преобразился наш мужичок. Каждый вечер он уходил в дубраву на орнитологическую экспедицию. Уходил возбужденный, нахохленный, а возвращался весь какой-то пощипанный, опустошенный. Дома его ожидала еще одна печаль - жена, которой эти походы не нравились, избивала его смертным боем и выбрасывала в огород, где он приходил в чувство лишь к утру. Вечером, придя в полную норму, он снова уходил в дубраву.

    Мы переживали за него. Мы ждали, когда он принесет в аул новые звуки, новые мотивы любви (так говорил имитатор) неизвестной редкой птицы. Были, конечно, и сильно сомневавшиеся: ну какая может быть птица в Сорокинском лесу, кроме сороки? И они оказались правы. На следующее лето наш герой прервал все экспедиции, объявив, что редкая птица не поняла его, благородные порывы не оценила и улетела в иные кущи. С той поры он снова взялся за старое, перестал петь, быстро сник и умер. В последний раз я видел его, когда заехал повидаться, сидевшим все на том же месте в отключенном состоянии. Пустой дом был грустен, не было слышно трелей соловья. Мелькнула горькая мысль - так и просидел всю жизнь и ничего не оставит памятного...

    А потом случилось вот что. Как-то я сидел на концерте художественной самодеятельности района. Я было задремал под тягучие звуки курая, но тут обьявили выступление имитатора. "Ну-ну, - подумал я, мгновенно вспомнив Сандугач-бабая. - Глянем, на что способен!" И не поверил глазам своим - на сцену вышел Соловушка! Мальчонок, капля в каплю похожий на нашего покойного мужичка. Такой же невзрачный, щупленький, смущенный. Вышел и… залился соловьем.
    Мать моя!
    - Кто такой? - спросил я соседа, завотделом культуры.
    - Из Сорокино паренек. Потом пройдем за кулисы, посмотришь, как изображает козла! Умрешь!
    И я чуть не разразился хохотом, ибо разом вдруг понял, какую редкую птицу искал-навещал в дубраве наш Соловушка!

    Такой вот был соловей-соловушка. Царствие ему небесное, покойному.
     

    ЯГОДА-МАЛИНА

    Если бы я знал, что ожидает меня там, не сошел бы с дивана даже под угрозой расстрела. Но друг уговорил меня. Ему, собирателю лекарственных трав, нужно было срочно посетить плантацию какого-то особо полезного папоротника. Безлошадный, он попросил меня подбросить его до леса, пообещав при этом, что поделится настоем из добытого папоротника, «если уменьшится любовный пыл». Он, как цыганка-гадалка, всегда использует этот известный прием. Я подумал, что пыл как-нибудь может и уменьшится, и рано утром завел машину.

    И вот мы уже на краю земли, в вырубке, сплошь заросшей дикой малиной. Как ни странно, здесь обнаружился народ. По крайней мере, мой опытный глаз заметил двух молодых женщин, углублявшихся в малинник. Одна из них, задористая, не преминула улыбнуться мне. В голове замелькали различного рода шаловливые мысли, но развития не получили – мой друг начал рассказывать мне о химическом составе какого-то целебного растения. Опустившись на корточки к торчащему из земли робкому стебельку, я минут десять слушал лекцию. Потом плюнул на эту биологию, вытащил из багажника ведерко и пошел собирать малину. Ну, вы понимаете.

    Малины полно, но больно мелковата, замучаешься собирать. Надо идти по следам девушек, уж они-то знают, где крупная и сочная ягода. Но девушек и след простыл. Двинулся наугад. И не заметил, как вышел к какому-то мрачному месту. Вот есть в лесу такие места, куда лучше не соваться. Еще в детстве нам внушили, что там, в лесных пещерах, обитают всякого рода лешие, старые ведьмы (вон одна притаилась в кустах!), оборотни, скрываются так называемые качкыны. (Не качки, качкыны. То бишь беглецы, которых всегда было много в этих лесах. Еще со времен староверов. Дезертиры, местные Робин Гуды, беглые каторжники, просто разбойники и так далее. Лес не пустовал. В любое время может выйти из кустов бородатый мужик и поинтересоваться, какая власть в деревне? На что готов ответ: да все та же!)
    Это был глубокий и крутой овраг, сплошь заросший малиной. Гроздьями висела крупная ягода. Она и заманила меня в эту проклятую яму - цепляясь за кусты и корневища, я сполз вниз по крутому склону. Внизу было, как в погребе, влажно и прохладно. Малина стояла красной стеной. Я начал жадно сгребать в ведерко крупные ягоды. Увлекся так, что начал аж насвистывать от удовольствия: «ягода-малина нас к себе манила». Насвистываю себе и вдруг слышу – рядом, за стеной малины, кто-то игриво подсвистывает мне! Что за чертовщина? Может, показалось? Я тихонько посвистел. Ответ не заставил себя ждать. Кто-то игриво ответил свистом. Тут до меня дошло! Это же та самая девка! Вот шалит, а! Я снова присвистнул. Девка тут же отозвалась!
    – Что, ягоды собираем? – спросил я игривым басом.
    В ответ – тишина. Замерла, окаянная!

    Тем временем я уже вычистил всю малину и решил пройти за колючую стену, чтобы помочь со сбором ягод притихшей девке. Но «девка» вышла ко мне сама. Из-за кустов вывалилась медведица! И не одна, а с медвежонком, который жалобно хныкал. Просит малину! Медведица удивленно смотрит на то место, где только что пылали ягоды. Потом переводит взгляд на меня. В глазах ее нет ни злобы, ни угрозы, лишь искренняя обида: как же так, а, скотина ты этакая, ведь для детей было сохранено. Ждала я, когда дозреет, привела сыночка, полакомить ягодками, а где они? Где ягоды? Что молчишь? Тебя спрашивают, где ягоды?
    Даже при желании, я не смог бы ответить ей - стоял парализованный, обьятый жутким страхом! Голова лихорадочно ищет варианты спасения. Бежать ни в коем случае нельзя, да и как побежишь, находясь в яме, Визжать от страха тоже нельзя – прибьет одним ударом. Молча уступить дорогу, как учили аксакалы? Но как уступишь, находясь опять-таки же в яме. Выхода нет! Сейчас вдарит меж ног (у медведей есть такая забава – бить между ног), и никакой папоротник не поможет, даже если останусь жив, что было маловероятно! Медведица тем временем снова переводит взгляд на куст малины, где должна была быть ягода, и снова удивленно на меня. Где ягоды? Шерсть на загривке зверя начинает зримо дыбиться. Я машинально опускаю ведерко к ногам малыша и виновато выдыхаю: «вот!» Медвежонок тут же загребает лапой сочные ягоды. Медведица поощрительно свистит. Вернее, не свистит, а дышит так взволнованно носом, что получается легкий свист.
    Тому, что произошло дальше, никто ни разу не поверил, сколько бы я ни рассказывал! Медведица взяла меня легонько за шиворот и таким же легеньким пинком под выхлопную трубу вышвырнула вон из ямы, да так, что приземлился я у самой машины. Там меня уже заждался друг.
    - Ты чего такой бледный? – спросил он и, не дожидаясь ответа, рапортовал: - А я тут столько папоротника накопал!
    - Говоришь, любовный пыл умножает?
    - Ну! Смотри, сколько, - он показал на багажник, доверху набитый зеленью. – Нам с тобой на весь год хватит!
    - Слушай, а нет такой травы, которая этот пыл хоть на время укрощала бы?
    - По идее должна быть. Не знаю, не интересовался. А что?
    - Ничего. Ты уж поинтересуйся, пожалуйста.

    И я завел машину. На обратном пути мы подобрали девушек, которые, оказывается, уже возвращались домой. Каждая несла по два ведра ягод. Медвежьих. Так в наших краях называют дикую малину. Одна из девушек, та, что задорная, всю дорогу, поглядывала на меня и улыбалась странной улыбкой, как будто была в курсе всего произошедшего со мной.
     
     
    ОВЕЧЬЯ НОГА
     
    Амач была самой маленькой девушкой в деревне. Девочка с мизинец. Если совсем точнее – с наперсточек. Местные парни ее так называли ласково. И мало кто верил, что она стала уже совершеннолетней! Но она стала и с трепетом ждала шорыкйол.
    Шорыкйол (дословно «овечья нога») – это марийский зимний хеллоуин, языческие гуляния в честь нового года, святки, с реками кумушки, знаменитой марийской самогонки, с ряжеными, гонявшими по всей деревне провинившихся за год мужиков, с мистическим гаданиями на суженых. Вот последнее-то и интересовало Амач. Какое-то смутное чувство подсказывало ей – пора, пора и погадать! Самым верным и в то же время самым страшным из гаданий на шорыкйоле был так называемый перекресток дорог. С наступлением темноты девушки выходили за деревню на безлюдный перекресток, ложились на снег и слушали, о чем гудит земля.

    …Амач сразу же отстала от подруг. Ради такого случая она надела новые валенки, которые ей подарили на день рождения. Они, не усаженные, были жестки и, конечно же, велики, цеплялись, казалось, за каждую крупинку снега. Было темно и страшно. Вдобавок девчонки вспоминали, какие ужасы были на прошлых гаданиях на перекрестке – как из-за сугробов вдруг являлся огонь и начинал палить шубенки девушек, как из ночи выползал снежный человек и пытался поймать за подол самую юную красавицу, которая осталась после этого заикой, и так далее, и тому подобное.
    Когда Амач нагнала подруг, те уже лежали на снегу и слушали землю. Легла и Амач. Но не ухом к земле, а лицом к небу. Легла и… забылась, завороженная бездонной красотой! Она была один на один с небом. Звезды были так близки, что до них можно было дотянуться рукой! Можно было теплым дыханием затуманить небо, как зеркало, и стереть пятно варежкой. Или дунуть и переворошить все светила!
    Звезды тоже заметили девушку, с удивлением разглядывали ее. Что за кнопка, что ей надо? Потом жутко развеселились, начали перемигиваться, о чем-то неслышно переговариваться, и зашелестел по вселенной звездный шепот: Амач, Амач… Девушка почувствовала, как что-то тяжелое гулко забилось внутри земли, под сугробом, на котором она лежала. Амач аж подбрасывало, и она бы вскочила и побежала прочь от этого страшного места, если бы не догадалась, что так бьется ее собственное гулкое сердце.

    На обратном пути девчонки бурно делились впечатлениями. Оказывается, они слышали звон бубенцов, топот копыт, бульканье самогонного аппарата. Все говорило о том, что подругам нынче будут справлять свадьбы!
    - Ну, а ты, Амач, ты что слышала, о чем тебе поведала земля?
    Валенки Амач зацепились за очередную крупинку снега, и она упала.
    - Ей еще рано! Пусть подрастет малость! – вынесла приговор одна из девушек.

    Вставая, Амач глянула на звезды недоуменно, растерянно. «Что же вы отвлекли меня, я бы тоже прислушалась к говору земли и услышала бы то, что услышали девчата. Это несправедливо!» Она готова была расплакаться от обиды, но на этот раз сдержала слезы.

    Подруги тем временем продолжали делиться впечатлениями. Да, все шло к тому, что нынче им выйти замуж! Дело осталось за малым – угадать, какими будут женихи. На шарыкйоле, сами понимаете, это не проблема! Последнее гадание как раз этому и посвящено. Девушки должны были войти в ночной хлев, схватить в кромешной тьме овцу за ногу и вытащить во двор. По масти, массе и прочим признакам добычи и определялось, каким будет жених.
    Амач решилась на это гадание после долгих уговоров подруг.
    - Нынче тебе свадьба не светит, но ведь рано или поздно и за тобой придут сваты. Узнай же, кто будет женихом!
    И Амач согласилась. Вернее не стала особо брыкаться, когда молодежь затолкнула ее в хлев!
    Оказавшись в хлеве, она решила действовать наверняка, не стала хватать первую попавшуюся овцу, а прошла вглубь теплого сарая, в самый угол. Здесь и услышала она предательское нежное дыхание. Что-то робкое всколыхнулось в груди девушки, и она схватила этот пульсатор нежности за заднюю левую ногу. Пульсатор, вопреки ожиданию, не сопротивлялся! Напротив, он благодарно ткнулся головой в ее валенок. Амач присела и погладила голову пульсатора. Голова тоже была нежной. И девушка улыбнулась.

    Когда Амач выволокла свою добычу во двор, ее встретила гробовая тишина. Лишь через какое-то время послышался смех, а затем и громовой хохот. Посыпались комментарии один обиднее другого. Что тут смешного? Она обернулась к своей добыче и увидела… Нет, лучше бы не видеть! Рядом с ней стоял, виновато опустив голову, старый облезлый козел! Этот древний разбойник доживал свой век в углу сарая среди овец и баранов, о нем давно забыли и никто бы не вспомнил, если бы Амач не выволокла его на середину двора!

    …Амач шла по ночной улице и рыдала. Слезам дана была воля, и они текли и текли, и она их не вытирала. Шла, спотыкаясь. Валенки были тяжелыми и неуклюжими, она метнула их прямо с ног в разные стороны, и побежала по жесткому снегу в одних носках.

    Звезды с перекрестка дорог провожали ее доброй улыбкой. Они, конечно же, запомнили ее, красивую девушку с необычным именем Амач.

     
    ФЕРДИК
     
    Это странное имя носил сын уборщицы ДК. Может, и не имя, просто прозвище, никто этого не знал, и никому это, собственно, не было интересно. Рожденный алкоголиками случайно, по ошибке, он на каком-то этапе потерял гены, отвечавшие за рост и развитие и, как был пацаненком, так и остался им, и уже не было понятно, сколько ему лет и какого он века.
    Маму его скоро уволили - за пристрастие к спиртному и «шаткость передка» (цитата из приказа по ДК). А он остался. Приходил, как на работу, к утренней планерке, швырял шапку на пол и звонко приветствовал присутствующих своим любимым лозунгом: «Куй-мэ-э!», что означало «Культуру – в массы!» (С речью у паренька была беда. Он знал множество слов, но ни одно из них не выговаривал полностью, получались лишь начальные звуки.)

    Он исправно посещал все репетиции драмкружка и танцевального ансамбля. Как только объявляли перекур, он шел на освободившуюся сцену и начинал повторять только что увиденное. Читал монологи, страстно мыча и направляя руки то к сердцу, то к небу. Танцевал, напевая музыку, старательно и с таким одухотворенным выражением лица, что не засмеяться было невозможно. Каждое представление он завершал низким поклоном и убегал за кулисы. Там он плакал. От обиды - было много смеха, но не было аплодисментов! Самодеятельные артисты это поняли и стали сопровождать его выступления громкими овациями. Он стоял на сцене, сияя от счастья. И этому его счастью аплодировали дополнительно.

    И еще он любил сидеть в закутке баяниста, когда тот разучивал песни советских композиторов. Слушал со страстью пианиста, колдующего над клавишами рояля. На его лице отражались все льющиеся звуки, вся гамма чувств. Баяниста это то умиляло, то смешило, и он его полюбил - не каждому музыканту достается такой благодарный слушатель.

    Все его любили, он был сыном ДК. Не любила его только Марьяна, завотделом культуры. И было за что. Марьяна была одержима кощунственной идеей внедрить в сознание культработников мысли о вреде алкоголя. Раз в неделю устраивала сеанс терапии, который длился с утра до обеда. Спасал Фердик. В разгар терапии он незаметно подкрадывался и лез под юбку Марьяны с возгласом «даэздэ-эрр!» (да здравствует СССР). Терпение Марьяны лопнуло, когда Фердик стал выходить на сцену во время праздничных концертов. Концерты ответственные, ибо на них присутствовало бюро райкома партии во главе с первым секретарем. Все красочно, торжественно. Поет хор здравицы партии и правительству. И тут выходил Фердик, вставал впереди хора и, сотрясая маленькими кулачками, провозглашал «даэздэ-эрр!» Марьяна машинально хваталась за юбку, потрясенный первый секретарь вставал. За ним вставал и весь зал.

    Короче, Фердику запретили появляться в ДК. И он стоял у дверей ДК и в дождь и в холод по несколько часов, пока не приходил на работу сердобольный баянист, который и проводил его в свой закуток.
    Скоро баянист уехал из района. Охладел к ДК и Фердик. Новым его увлечением стал автовокзал. Шел туда с утра, садился в первый попавшийся машину и ехал туда, куда привезут. Чаше высаживали, и очень часто посреди поля, когда, отъехав, начинали обилечивать пассажиров. Родителям это доставляло хлопоты. Его сдавали в какой-то специнтернат, там его каждый раз жестоко избивали и он сбегал оттуда. Но и дома он не мог жить. Он был, что называется, не от мира сего и места на земле ему не было. А звезда, с которой по ошибке он выпал на землю (так поверье гласит!), его забыла. И он шел на вокзал.

    Однажды его высадили посреди поля в буран. Шел он прямо по полю сквозь стену снега и, направляя руки то к сердцу, то к небу, декламировал все тот же страстный монолог, состоявший из начальных звуков слов. Услышала его звезда, подобрала душу. Ну, а тело. Тело нашли утром возле двери ДК.
     
     
    УЧИТЕЛЬНИЦА
     
     
    В наш маленький аул в войну был эвакуирован чуть ли не весь Ленинград. После войны все уехали. А одна женщина осталась. Ей, видимо, просто некуда было ехать. Мы, народившаяся после войны голодная детвора, тех не видели, а эту принимали за инопланетянку. Нас пугали ее (долго будете смеяться) боты! Жакет! Все это привезенное еще оттуда, из Ленинграда, носилось больше десятка лет, и почему-то не менялось на лапти или валенки, на фуфайки и полушубки. Не менялось, но и не старело, не худело. И еще пугали нас огромные очки на орлином носу, за которыми были густые черные брови. Брови и у наших женщин случались такие, но чтобы такой нос! Об очках и говорить нечего – это уж вовсе из иного мира.
    Мы с ней дружили. Она была учительницей, ставила мне пятерки по русскому, по литературе, по истории. И не ставила двойки по химии, физике и прочей муре, которую я, как ни старался, не мог освоить. Я приносил ей картошку. Иногда и сваренные в самоваре яйца. По праздникам шанежки. В ее каморке при школе, мне кажется, вообще ничего съестного никогда не водилось. Чем она питалась, Бог знает. У нее даже самовара не было. И печь у нее никогда не была топлена. Носил я ей картошку не за пятерки. Не знаю зачем. За книги, наверное. Как она привезла такую библиотеку в аул, я до сих пор не могу понять.
    Библиотека сильно сказано. Но наличие книжек на полках и грудой на полу, меня завораживало. Придя к ней, я погружался в мир этих книг, и она никогда мне не мешала, если я даже оставался далеко за полночь, читая при свете чадящей керосиновой лампы. Она что-то писала за столом, я читал. Я читал толстую книгу с коричневой плотной обложкой. Этой книгой можно было убить, настолько она была тяжелой. Читал, ничего не понимая, но завороженный странным именем - Шекспир. А она писала, наверное, стихи: зависший над тетрадкой ее орлиный нос при подрагивающем свете казался сказочным и красивым. Он до сих пор перед моими глазами.
    Она меня очень любила. И тоже не за картошку, конечно. Зимой она моментально слепла – очки запотевали в сорокаградусный мороз, или залепляло снегом в буран, а без очков ее зрение было нулевое. И я вел ее по аулу за руку. Мне привычно было, я был поводырем своей слепой бабушки, и сводить учительницу в сельсовет за почтой мне не доставляло труда. Ей приходили письма. Иногда посылки. В них тоже книги и журналы. Доставал я их из посылки, как какое-то чудо, великий подарок, о котором и мечтать не смел.
    За все за это некоторые мои ровесники возненавидели меня. Им казалось, что я прислуживаю, «зарабатываю» пятерки. Не скрою, был бит неоднократно. Заливал кровью из своего носа и немало противников.
    Мы даже не знали, как ее зовут. Тогда в аулах ко всем учительницам было одно обращение - «апА». Без имени-отчества. Наши женщины называли ее просто «маржья» (синоним слова «русская»), а мужики никак не называли, потому что не замечали ее.
    Ближе к старости она все же уехала из аула. Поехала помирать в родной город. И библиотеку увезла. Я не смог проводить ее, был уже в других краях.
    Земля ей пухом, старой питерской еврейке, привившей башкирцу дикого племени канглы страстную любовь к русской литературе, Ну, и к Шекспиру, конечно, которым можно было убить.


    (опубликовано в журнале "АЛЕФ", Нью-Йорк)